Малкавиан

R.I.P

Да, такая новость способна выдернуть Келайре из боевого сна и заставить сунуть нос в ленту впервые за последние пару лет. И тряхнуть так, что слетел весь сон - срубаться уже собиралась, но дёрнуло проверить личку.
Хорошо ещё, что уже бухаю.
Ойблин, товарищи. Грядёт дурацкий сериал от Амазон. И теперь в него напихают ещё больше бредятины.
Все начнут хейтить чернокожих эльфов и прочее. А я уже не хочу видеть кадры, где будут айнур-духи, которых с пяти метров можно спутать с людьми, а не с турианцами или саларианцами, например, что адекватнее реальности Толкина. И сверхцивилизацию эльфов увижу, похоже, только когда-нибудь в виртуальной реальности, если доживу.
Тигрица

О, спеши, ко мне лети через мрак и рёв пурги!

И снова вспыхивает свет, и на лицо ложится след, и в небеса летит дорога.
Ветер с севера гонит на берег холодные волны, морские врата открываются. Пора, просыпайтесь, моторы! Всё ближе стальная громада, рвёт зимний воздух гудок, бьющий гонгом в уши и вибрирующий внутри, и сердце пропускает удар. Камни у кромки обрыва обледенели, но по ним к ногам красно-золотой атласной дорожкой струится ослепляюще яркий луч.
От витража до ветряка, от миража до маяка, от буревестника до бога.
Шаг за шагом, тихо, медленно, вкрадчиво, всё ближе, ступают могучие кошачьи лапы. Грация и сила, удивительно тонкая стать и невероятная скрытая мощь, железная хватка, способная оторвать от земли, высоко поднять и закружить с лёгкостью хамсина, и даже дыхание не собьётся. Тончайшая алмазная филигрань, которую принёс ветер, тающая от малейшего дуновения тепла, дрожит и сверкает, цепляясь за лёгкие пряди той гривы, где мягкий чёрный атлас переходит в крупные завитки орехово-медного шёлка. И вихрится, дышит в лицо весёлая сказочная феерия снежных искр, тысячи праздничных бликов, серебристый фейерверк метели, расстилающей белый ковёр ему под ноги. Чёрный асфальт и белые хлопья, чёрный атлас и белый шифон. Двери зимы! И ещё - чёрное с золотом рвёт раскалённым бушпритом твой сонный покров. А ещё - посреди зимы зелёный праздник, эхо Патрика, прыжки и пляски до упаду, море пива и сладкого мёда.
Вверх и вниз, аир-трава, где солнце и вода,
Сила выйдет на твой зов изнутри, сквозь плоть и кровь!

Когти чёрного барса остры, как бритвы, только прячет он их искусно. И смотрит - то чёрный лёд непроницаемый, то хищный омут, куда идёт гроза с морских просторов. Каждый шаг, каждый жест... каждый взмах, каждый звук - убыстряется стук, да пройдёт вихрь жара сквозь пальцы.
А белый лёд - под ногами. Всё умение танцора тут лишь лёгкое подспорье. А ему стоит лишь шагнуть раз - и срывается в полёт, белый лёд и чёрные крылья, белая кожа и чёрная кожа, белый снег и чёрный асфальт. Крылья эти сильны, не догнать, особенно когда свои давно забыты, ослабели и зачахли. Ах, если б мне волю!.. Как пел крысолов. Только - подняться из праха, расправить, взять себя за задницу и - вверх полететь. Ты зовёшь меня на нервах поиграть, танцевать на встречной полосе! Даже если по земле - как по стеклу разбитому. Легко казаться всесильным... но не вот так.
Где-то во времени, на краю миров живут мечты.
Там, далеко на севере, будет снежная сказка. Плыви, небесный галеон. Там - царство гор, снега и холода. Там бежит чёрный барс, в гриве неся царство морозной филиграни. Азарт и драйв, фристайл или фри-райд, пора на старт! Где с чёрных трасс небес упасть звездой. И снег будет горячим, на коже легко тая. Туда дороги нет, только во сне, сквозь бездну времени, которую не пронзить золотой стрелой.
Но если где-то тёмный склон, то должен кто-то с фонарём стоять и освещать дорогу. Только иногда, ненадолго - по пути до страны чудес, в пыль дорог и небес с тёмной стороны луны. В закатную вечность по солнца следам.
Ушки

Золотой стрелой пронзает время голос мой

Ух.
Вот стоило мне очухаться немного - и тут обнаруживаю, что ещё в начале года и в прошлом году Катарсис выпустили по синглу (не говоря уже о новом студийном альбоме). И синглы эти - жёсткие, услышь я их летом - легли бы ударами плети по исполосованной коже. Южные мотивы, ветры пустыни - и песнь о чёрных сфинксах. Напоминающая о моём Кошмаре. Вторили бы эти слова бьющей колоколом в уши Лакуне Койл и стали увертюрой рапсодии боли, гибельной спирали.
Но не сейчас.
Солнце гаснет, горизонт преграждает путь огню! И запад вновь уставшим мудрым львом в камнях пьёт кровь, пьёт кровь востока.

Сквозь туман и дождь холодный вновь бреду дорогой долгой. Но, пока стучит ветер в крыши, я вернусь - и небо станет ближе.
Полтора года всего - и северный город снова призывает меня. Столько лет, столько долбанных лет - и вот снова. Да, теперь уже терять особенно нечего, проклятие идёт на новый виток. Оно уже унесло все лучшие годы, так что пренебрежение и вальсирование стало вечным дзеном.
Дракон Зимы улетел, сделав крутой вираж на восток и на север - и я лечу вслед, не страшась ни холода, ни мрака. А за мной летит Дикая Охота, пламенная суть в крови, проснувшись, бьёт. Тень сфинкса всегда лежит на моём следе, но туда не дотянется. И, шагая по этим улицам вдоль реки, дыша солью, идёшь легко и свободно. Тёмный огонь хранит этот город, а тёмные воды чертят звёздную дорогу. По ней бежит, играя, подпрыгивая и вертясь юлой, чёрный барс с шоколадной гривой, которая благоухает цветами восточных садов, таких, что были у самых могущественных эмиров и халифов. От тёмного шоколада до каштанового шёлка переливается каждый завиток этой гривы. Мягкая пятнистая шкура, под ней обманчиво тонкие кости - и тугие, крепкие, как канаты на галеоне, мышцы. И смотрят пронзительно две искры северного пламени - то угольки чёрного янтаря, то негранёные хризолиты, так смотрят подземные духи из окрестностей Медной горы. Мерцают, пульсируют там сполохи бури, то тропического буйства стихии, то небесного сияния в холодных фьордах. Эти огни видят далеко и зорко, видят очень многое, сильней тумана острый взор, что богами дан орлам. Да, сильнее тумана, они могут вспыхнуть ярко, как тот луч над водой - от витража до ветряка, от миража до маяка. И открыть широко двери мрамора морских врат, чтобы расступилась на миг вечная ночь. Через мрак и рёв пурги, вдох - он крыльям даст ветер и силу, и раскрыт алый шлейф позади, дымная завеса взрезана и сорвана. Огонь, что ярче звёзд горит, корабль он хранит, и свежий ветер парус распрямит!
Бежит чёрный барс по прибрежному песку, по снегу и льду, по лесам и горным склонам со стремительной грацией, и без крыльев за ним угнаться могут только разве быстрые бело-серебристые псы с обсидиановыми глазами, что ему служат, в холод согревают и могут говорить на языке волков. Бежит он сквозь блики над гладью хрустальных озёр, сквозь пелену дождя, и гроз и ветров не страшась, бежит по солнца следам. Далеко бежать, по горам и долинам, по рощам и скалам. Но следуй точно вслед за ветром - и придёшь сюда, в сердце мира. И вместе с ним придёт снег, вот уже близко. И тогда Дикую Охоту поведу я, и пусть промчит весь звёздный круг над гривами коней!

И если где-то тёмный склон, то должен кто-то с фонарём стоять и освещать дорогу.
Тигрица

Дракон Зимы

Ну что же. Подняться из праха, расправить крылья и вверх полететь - чудовищно сложно было даже поднять голову, увязая в пучине непроглядного мрака. Но время пришло, и идёт по земле Самайн, белый ледяной Самайн. Седлает коня Эллекин, вестник зимы.
Город дождей и тумана, где северные морские врата, рассыпает свои золотые стрелы очень далеко, и шлёт мне вести снова, шлёт зов через тысячи вёрст, сквозь ночь и снег, тёплые лучи того солнца. Пусть крылатая луна и обгорела дочерна, но тёмное пламя живо ещё, в пепле событий рассыпает оно искры до самого края земли.
Страшен южный сфинкс, гибельное светило пустыни, но не ступит его лапа за мной на тонкий лёд северного залива. И не донесётся даже тени его смертоносного дыхания на восток, в царство Дракона Зимы, не дотянутся туда, как встарь, железные когти его.
Множество форм я сменила, пока обрела свободу. Была я и скифскою девой средь тех, кто пляшет с быком на арене, и гордой эльфийкой из тех, кто страстно исследует мир, и Патрика духом зелёным, что мёдом хмельным наслаждается. И дочерью Януса тоже, ликом и чёрным и белым. В вихре неистовом танца кружилась я зимнею ночью. Дефилировала гордо под софитами и множеством взглядов и объективов. Улыбалась тысяче знакомых лиц и ещё сотне незнакомых. Пела во всю силу голоса, зал заполняя легко. Зажигательно двигала бёдрами и всем телом в полутьме на вечеринке в стиле "карты, деньги, два ствола". И веселилась вовсю, воплощая фейерверк драйва и энергии.
С севера шлёт свои искры тёмное пламя в такую даль, и горят они четырьмя осколками тёмного янтаря, глаза молодых барсов. Один белый, другой чёрный, гривы шоколадные, мускулы будто античным скульптором вылеплены. Каждый игруч, грациозен, силой пышет и жизнью, попробуй догони - и так удивительно азартна лихая погоня. Белый смешлив, ласков, но неуловим, удивительно текуч, силён и ловок, стремителен его прыжок и бесшумен шаг. По всем владениям его, за гриву держась, пролечу сквозь сон и явь, уже скоро. Чёрный - хитёр, красноречив, черты и ум аристократа и одновременно бесшабашность металлиста, а янтарь глаз раскалён скрытой мощью. Движения отточены, каждый жест с достоинством, загадка живая, а в гриве поселился аромат изысканных цветочных садов. Вёл его голос сквозь время и пространство, сквозь мрак, дождь и страшный ветер, под рыжими фонарями трассы, так, что не успеешь оглянуться - вот уже и улыбается Большая Медведица там, где Волга встречается с Окой. И ждёт, теперь уже точно, дорога на север, исхоженная не раз и не два, множество нитей ведёт туда. Это - мой путь, пока есть силы и тепло.
И ночью той короткой, сквозь полусон, отсветы фар и вереницу красных огней по правую руку и белых по левую, проснулась также Пламенная. И узрела я наконец, что же может Её ждать. Раньше не могла просто думать об этом, идей не было совсем, а сейчас - понимание пришло. Только от мастера зависит, как именно это всё будет, и в какой гобелен вплету я свою нить.
Малкавиан

(no subject)

Свет дневной иссяк, и вокруг меня пустыня,
Звон звёзд гонит прочь мрак, да святится твоё имя.
Я здесь, я нигде, но слезами боль не хлынет,
Будь свят, скорбный удел, да святится твоё имя.
Ни ветра, ни сна - кто вспомнит меня?
Как бы я хотел быть в лодке, морем на закат,
Вольным быть, как Зверь свободный, и растить свой сад.
Жил бы лет до ста и любил, как все любят на земле.

Сын небесных сфер, здесь лишь демоны и змеи,
Но ты - молод и смел, вместе миром овладеем!
Ты мне поклонись, и получишь все богатства,
Власть тьмы, вот это жизнь, в беспробудном танце адском.
Все жёны - твои, под звон золотых,
Ты же сам хотел быть в лодке, морем на закат,
Вольным быть, как Зверь свободный, и растить свой сад.
Жил бы лет до ста и любил, как все, но не на кресте!


Пятнадцать лет спустя снова пою это - и вижу.
Кем был сир этого Сородича? Малкавианом? Вентру? Гангрелом? Или вообще Ассамит какой-нибудь? Не факт, что даже Камарилья. Но на Цимисхи не похоже, а про Ласомбра не знаю нихрена. Если поменять род глаголов, пару слов и вокал на женский, то будут Дочери Какофонии.
Уххх. А вдруг это сам Себастьян Лакруа? Он, конечно, обычно выражается изящнее... но может общаться в любом стиле, который ему нужен. Истинный правитель.
Блин, так это подошло бы для саундтрека Бладлайнс! Ыыыыы.

И петь это мне ещё долго. Как в часах ручеёк песка, сквозь глаза протекает свет...
Малкавиан

Парус поставили криво

Зима близко.
Ветер с реки пахнет тем, давно знакомым, северным морем, которое меня ждёт. Там, где так близко холодные фьорды, где ветер порывист и суров. Глубина тех вод - смесь тёмной стали, сини волн и зелени мхов, цвет сердца шторма, живёт здесь, так ясно видно всё это в двух острых льдинках-зеркалах. Кто способен удержать эту мощь северной бури? Только тот, кто носит с одинаковым достоинством чёрную кожу и металл, сукно или бархат, лён или шёлк. То - облик настоящего Вентру, благородные черты и аристократичные манеры, утончённый вкус и стиль, а также умение выглядеть гармонично как в омываемом звуками тяжёлого металла зале под стробоскопами, так и на пышном светском приёме, и в кругу вояк у костра. Тяжёлая сталь в руках, крепкая сталь в мускулах, льдистая сталь в глазах, звонкая нота-сталь в голосе, и королевская сталь с отблесками серебра и золота на плечах. И в речах тоже острая сталь, и быстрый ум - сталь, и клыки - ядовитая сталь. Сталью среди зелёных драпировок блестит под луной чешуя, вот завитки чёрного атласа, а вот - опасные извивы змеиной стати, то гибкой и стремительной, то величественной, то хищной. Змей - смертоносный хищник, изящен и хитроумен, свернётся кольцами и - молниеносный удар. На сцене, под софитами, на волне звука - та сталь сияла бы не льдом, а испускала волны жара, раскаляя воздух творящим горном, воспевая силу штормов и светлоглазых героев.
Неспешно скользит тот змей-Вентру, выжидает, тонким стеклом прикрывая окна в глубины северных морей.

Ветер с реки принёс в ночи туман. А тол-вир сегодня - в пока ещё целом зеркале. Спасибо мастеру, поймал и запечатлел хищный изгиб шеи. "Тореадор, в позицию!" - сказал один мой знакомый, неуважаемый, но не лишённый чувства юмора. Тол-виры похожи на львов. Ха! И когти моего, мой лорд, не менее остры. Золотые с красным одежды, золотой мёд в бокалах, красные капли на когтях. Золотое и красное пламя в жилах, а в темноте глаза горят бирюзой. Тол-виры - как и львы, храбрецы! И хищники. Туман скроет вкрадчивый шаг темношёрстных лап, медно-рыжие фонари размоют облик зверя. Если хищник чует кровь и азарт, он способен надолго затаиться, начиная славную охоту, когда грядёт поединок воль.
Малкавиан

Мой Лабиринт

Сегодня полная луна.
И я иду, как всегда, на эшафот. Нет, не так - в огненные застенки, из привычного моря на землю, променадом по лезвиям.
Боль эта велика... но благословенна. Благодарю за неё всех богов, сколько их есть.
О, Дикая Охота, возьми меня с собой, я уже ничего не боюсь!
Когда так поёшь, уже не страшно даже умирать. Алой стрелою в ладони небес, рдяной звездою твой яростный блеск, жизни плетенье не жаль оборвать, чтобы рукой до солнца достать, чтобы хоть раз до солнца достать.
Солнце... Крылья черноперые, из чёрного воска, чёрным пеплом солнце выжжет глаза.
Одно из разбитых когда-то зеркал снова перед глазами. Лабиринт зеркал, из которых нет возврата, только в этот миг быть вновь живой.
Эллекин-крысолов, спи спокойно за морем на чёрной скале, в покое и безмятежности... но твоя флейта и голос со мной в этой осени. И твои слова легли в мою оправу, ударили остриём в самую душу. Если бы я могла - то спела бы для тебя свою песню рока, символ величия твоего, и молюсь, чтобы мои слова донеслись до тебя через тысячи миль и десятые руки. И ещё - я помню своё обещание, Эллекин, ты взял его вместе с кровью, которая запирается так быстро, и со сладким вином.
Вот мой Кошмар.

Collapse )

Бешеная круговерть, гибельная спираль фейерверков, пьяный угар, веселье через край. Чем ярче поток - тем более жесток отходняк.
Чёрная луна властвует отныне безраздельно. Тёмная сторона луны - злой нрав, злые иглы, чудовищно злые уроки. Будь проклят тот день, когда я услышала ту гибельную песнь! И будь благословен тот день, когда вплела в неё свой голос. Се - мой фатум, мой Кошмар, отражённый тысячу раз, меньше-чем-смерть, более всего понятная Тёмной Охотнице.

Collapse )

Вы, конечно, знаете, в чьей культуре Солнце символизировало смерть. Где-то в южных краях кто-то поёт про Чёрное Солнце, Клипот, пустыни Сета, железные длани фараона и хитрость сфинкса. Да, загадочного хищного сфинкса. Тот сфинкс, которого знаю я, невообразимо коварен, свиреп и жесток. И голос его - живой дурман, истинный наркотик, прекраснее ничего нет на свете, и всё что угодно можно отдать, чтобы его услышать.
Но вот когда услышишь - сильнее только гамельнский крысолов. Но крысолов спит, а сфинкс живёт, дышит и охотится. Идёт он по пятам. Сила его - в той песне, в том танце, пламя на кончиках пальцев, по следам он неотвратимо крадётся. И видеть его - великий страх и великая радость. Песня гамельнского крысолова способна завести в самый глубокий омут - а эта может вознести на крыльях темноты и огня, с той же необоримой силой, неотвратимо и властно. Песня эта прекраснее самой нежной колыбельной, горячее самого воодушевляющего гимна, и опаснее самой зловещей мелодии сирены. Крылья из чёрного воска вознесут высоко, даже если знать, что потом предстоит низринуться на жестокую землю. Полёт этот - ради него не жаль отдать весь огонь, всю жизненную силу, что есть, всю радость и всю силу голоса. Идти и петь для полной луны, отдавая всё, задыхаясь и дрожа от холода. Всё тепло отдать той песне, всё без остатка. Только взамен такая мощь!
В колготках в сеточку, в юбке до колена, футболке и кожаном плаще сверху, да плюс в остатках боевой раскраски на глазах и губах - прошагать через обширную промзону, через стройку, через пустыри, как минимум один раз пролезая в таком виде под забором, и всё это после десяти вечера, по темноте, под обалдевшими взглядами строителей-таджиков. Безбашенность в квадрате, воистину безумие, как раз нужного градуса для тех, чей символ - разбитое зеркало.
Ступни изранены, а выше до колена натруженные мускулы - одна сплошная судорога. Каждый шаг - боль. Но там каждый шаг - грация, в попытке уподобиться той, прирождённой грации, шаг точно в такт, когда дыхание иссякает, но улыбка не сходит с лица, не дрогнет рука на плече. И голос возвышается, оглашая зал, сводя болью горло - всё что угодно ради этой песни. Всё что угодно. Даже выйти на солнце и улыбнуться ему.
Вот так.

Collapse )
Малкавиан

(no subject)

Небо игристым вином плакало под ноги нам,
Только не повезло - это была не весна.


Здесь больше воздуха нет, реальность, пауза, дым, здесь больше воздуха нет - если можешь, живи.

Шквал за шквалом холодный дождь, по мокрым доскам ползёт серая мгла. Но всё это - за тонкой завесой медно-туманной. Потому что в спину дышит тот же южный ветер, который приходит на сцене, подбрасывая волной звука. Натянутой тетивой на пальцах танцует Охота, я - пущенною стрелой, разорванной жаждой полёта.
...Вот кони Дикой Охоты вздыбились - не удержалась, лицо - в кровь, лица всадников удаляются, тают в огне красной луны, ветер рвёт в клочья знамя с королевским именем. Тот горячий ветер, он несёт всё ближе дыхание хищника, что идёт по пятам. Сфинкс улыбается, так блестят его клыки, так страшен его рык. Ничто, ничто не в силах остановить оживший Кошмар.
Бежать, бежать, прочь, прочь, не оглядываясь. Вечна круговерть медных огней и вечен этот бег - во мрак, в дождь, выбиваясь из сил, белым росчерком по чёрному асфальту, а потом снова. Уже было так. Вечная эта погоня. Только ночь и драйв, пока длится эта не-жизнь.
Беги, расплескав зеркала, иди смелей сквозь мира покров, лишь бы оглянуться ты не смогла!

...а ведь им - стоит только на свет дневной выйти.